16:09 

Ведро, тряпка и немного криминала

Шамани
Продолжаю размещать в дневнике недописанный детектив.

Название: Ведро, тряпка и немного криминала.
Размер: миди
Категория: гет
Жанр: детектив, экшн, юмор.
Рейтинг: R - возможно, я завышаю, но пусть будет так.
Персонажи: уборщица, директор школы, учителя, ученики, убийца и прочие занятные личности...
Статус: в процессе
Описание:

Эта история началась с того, что на меня упал труп.
Ну, не совсем на меня. Рядом. Все же, скажу я вам, ощущения просто незабываемые.
Потом, правда, стало еще интересней. Новые трупы, полиция и расследования, увольнения и разборки. И я ведь не виновата, оно само...


Первые три главы - здесь: gennadievna.diary.ru/p183780104.htm
Еще - здесь: gennadievna.diary.ru/p184080857.htm

Нет, однозначно, у меня паранойя. Записка, много часов провалявшаяся под батареей и извлеченная из-под оной мокрой и грязной шваброй, не может пахнуть духами. Правда, это вовсе не означает, что ее писала не Галька.... или не Гальке. Уверена, что тетрадь потрошил тот самый загадочный убийца, из непонятных соображений вознамерившийся перебить весь наш коллектив. И отпечатков пальцев он, думаю, не оставил. Во всяком случае, будь я убийцей, то точно бы не оставила.
Хотя кто его знает? Может, мне стоит отдать записку ментам? Проверят, посмотрят, проведут экспертизу.
А что, хорошая мысль. Но как я им докажу, что записку оставил убийца, а не какой-то случайный прохожий? Ой, тьфу, какие прохожие в нашей коморке... Допустим, что я не сама ее написала. Вот если б менты ее сами нашли... но нет. Наши доблестные полицейские почему-то не озаботились обследованием батарей, и бумажка попала в мои загребущие руки.
Так-так, осмотрим ее повнимательнее.
Подношу записку к глазам и снова читаю короткое сообщение. Почерк вроде как ровный и достаточно круглый, хотя в некоторых местах и имеются предательские угловатости. Наклон - вправо (ох, лучше бы влево, тогда я была бы уверена, что таинственный автор записки - левша). Большие буквы большие, мелкие буквы - мелкие. О чем это говорит? Закрываю глаза и пытаюсь извлечь из памяти остатки полезной информации. Увы, увы... графолог из меня нулевой. Все, что я помню - если строчка "ныряет" вниз - у человека комплекс неполноценности, "уходит" вверх - мания величия.
Два слова на этой записке находятся относительно ровно, что говорит об отсутствии ярко выраженных комплексов. Похоже, что физик-таки отметается – у этого кадра, настолько я знаю, настолько завышенная самооценка, что дальше уже никак. А жаль. Ей-богу, было бы здорово, если бы он оказался преступником. Да и Людмила его, сиречь литературка… не нравится мне она, хоть убей. Ну вот зачем, скажите на милость, они заходили в коморку? А выносили мозги директору? Не понятно. Но ничего, ничего, я все это выясню…
Не особо старательно домываю полы, одеваюсь и выскальзываю из школы. Прибегаю домой и долго, тщательно изучаю всю имеющуюся литературу. Особой пользы это, конечно, не приносит, зато в голове медленно, но верно формируется коварный план…
Следующие несколько дней я с упорством перечитавшего детективы маньяка добываю образцы подписей - старательно караулю у кабинетов, и, дождавшись конца урока, гоняю дежурных под предлогом срочной уборки. После чего, оставшись одна, торопливо, пока в класс не вбежала новая партия детишек, сличаю два слова в записке с написанным на доске. Увы, но особой пользы методика не приносит – на доске в основном пишут детишки (едва ли учителя рискнут написать слово «классная» с одной «С»). Впрочем, таким нехитрым способом мне-таки удается исключить из списка подозреваемых русичку, биологичку и, к огромному сожалению, «литературу».
С остальными учителями выходит облом, но старания вашей покорной слуги замечает директор (и, боюсь, не он один) - вызывает к себе и пространно так заверяет, что, несмотря на странную череду смертей (прикусываю язык, чтобы случайно не ляпнуть «убийств»), он не собирается выгонять меня из школы, так что мне нет необходимости мыть полы после каждого урока. С трудом сдержав нервный смех, рассыпаюсь в благодарностях и торопливо выскакиваю из кабинета. Директора тоже приходится исключить - во время его длинной речи я не внимаю и трепещу, а просто сижу на стуле, потупив взор прямо в его документы, и по памяти сличаю почерк с запиской. Между ними не обнаруживается ничего общего, и я ухожу со спокойной душой, провожаемая недовольным взглядом директора, удивленного моей рассеянностью (еще бы, обычно во время таких «душевных разговоров» я поддакиваю и киваю, а не молчу, уставившись в стол).
На какие-то сутки в поисках устанавливается временный перерыв, но потом в мои руки попадает классный журнал 5 «а» (ничего криминального… ну, почти), и я последовательно вычеркиваю из списка подозреваемых одного физрука, одного трудовика и, вообще, всех школьных учителей кроме физика и химички (и то потому, что у пятых классов они не ведут).
С последним - как и следовало ожидать - возникают некоторые проблемы. Начнем с того, что эта зараза ленится заполнять журналы! То есть не пишет в них темы. Оценки он ставит, и еще как, но толку мне от них ноль – в основном это тройки с четверками, а мне нужны восьмерки и единички. Еще дорогой Валентин Павлович никогда не берет в руки мел, а только диктует, что кажется очень и очень подозрительным. По крайней мере, мне. Детишки, напротив, не видят в этом ничего странного; и даже тот факт, что формулы они дружно переписывают из учебника, не больно их настораживает. Хотя тут и вправду нет ничего подозрительного, мало ли у кого какие причуды… просто обидно. Какое-то время у меня хранились его письма, не так уж и мало – штук семь или восемь – но после одного неприятного случая я их всех повыкидывала.
В общем, три дня я пасусь на четвертом этаже в надежде раздобыть вожделенный образец почерка и постоянно нервирую физика своим видом. Нет, ну, конечно, не постоянно, про работу я тоже не забываю, так что вижусь с ним только на перемене… которых у нас одиннадцать штук. Работать в две смены не слишком удобно, но детей у нас много, а школа не так велика, чтобы пустить всех в одну – и физика, чувствую, это злит. Не нравится, видимо, наблюдать мою любопытную физиономию после каждого урока (мне тоже не слишком приятно на него пялиться, но я же терплю!).
Правда, вскоре он привыкает – увидев меня с Донцовой на подоконнике, уже не бухтит про неполный рабочий день, а просто сверкает глазами и, решительно развернувшись, красноречиво хлопает дверью. Угу, ну, по принципу «вам там не место». Примерно в двух-трех из десяти случаев за ним следует учительница по литературе, которая при виде меня неизменно поджимает губы и ускоряет шаг, дабы без особых проблем проскользнуть в эту самую дверь. Хотелось бы знать, зачем… нет, в принципе, догадаться нетрудно, но я не могу представить, как можно делать вот это… вот с этим. Т.е. с физиком.
Раздосадованная неудачей вот с этим противным субъектом (чьи действия, кстати, начинают казаться все более подозрительными), я забиваю на конспирацию и, не измыслив каких-нибудь детективных излишеств, последовательно прошу образец почерка у последнего физрука (кто не помнит, у нас их два), трудовика, методистки и двух завучих. Вот так вот, элементарно, сую под руку бумажку и просто прошу написать пару строк про Галину. И ведь, что интересно, никто не рискует не уважить память покойной, послушно хватает ручку и царапает по бумаге; и ни один почерк даже отдаленно не напоминает каракули в записке. Что заставляет меня не сказать что расстраиваться… но возлагать на персону дорогого нашего Валентина Павловича большие надежды.
И вот, наконец, выжидательная тактика приносит свои плоды. Сие эпохальное событие происходит через три дня после начала «охоты» - я дожидаюсь, пока из кабинета радостно повыскакивают измученные физикой детишки и изволит выползти сам господин тиран и садист (на меня он привычно не обращает внимание) и, опасливо осмотревшись по сторонам, проникаю в пустой кабинет.
Ах, какой же он неуютный! Стены выкрашены противной бледно-зеленой краской, огромные окна, как всегда, занавешены длинными темно-синими шторами, на противоположной стене зловеще ухмыляются портреты великих физиков. Один Перельман выглядит непривычно довольным – и то потому, что он в той компании новенький. Похоже, что физик собрался принимать с ним экзамен. «Ответишь, что сделал вот этот мужик с нестриженными ногтями – пятерка. Не ответишь – садись, а-ха-ха, ДВА!» Хотя я в это не верю. Ей-богу, для подобных коварных целей можно было подобрать портрет и получше. А это обычная газетная распечатка, двумя-тремя кнопками прицепленная к какой-то корявой фанерке в дальнем углу. В том самом, в котором стоит бедный, чахлый, облезший искусственный цветок и торчит перекочевавшая из кабинета биологии коряга. Вот уж не знаю, зачем мерзкий физик ее притащил. Не то для того, чтобы Перельман не скучал (тоже мне, знаток мужской психики, лучше бы формул повесил), не то потому, что считает, что с такой композицией кошмарные фотообои на соседней стене будут выглядеть хоть немного правдоподобней. Ерунда это все. Вот уж не знаю, откуда он их притащил, но уверена – лучше всего эта деталь интерьера будет смотреться на помойке!
Обнаружив в себе нехилые дизайнерские способности, орлиным взором оглядываю кабинет, прикидывая, что еще можно выкинуть (похоже, что все, включая владельца), в задумчивости осматриваю его нечеловечески длинный стол (в пол-класса) и замечаю толстую тетрадь - личный журнал нашего Валентина. Торопливо подскакиваю к столу и, издав грозный вопль индейцев майя, хватаю журнал, и, немного полюбовавшись на потертого и замызганного полярного медведя, пролистываю несколько страниц. Так, так, вот моя бумажка, вот его кривые каракули...
- Чем это вы занимаетесь?!
Ну вот, получи закон подлости в действии. На горизонте мгновенно нарисовывается физик.
И ладно бы просто нарисовался! Он ловко подскакивает ко мне и, вцепившись рукой в мое ухо, (ох, слава Богу, что я не ношу сережек, вырвал бы с мясом!), второй своей мясистой клешней вырывает мою бумажку! В первый миг я теряюсь и выпускаю из пальцев журнал, который тут же планирует на пол, по потом беру себя в руки и грозно пищу:
- Что вы себе позволяете!
После чего вцепляюсь в его лапу ногтями. Ухо обретает свободу, разъяренный физик поворачивается ко мне и некоторое время сосредоточенно сопит.
- Какого?! - вновь гневно начинает он. Парадоксально, но даже сейчас этот тип не повышает на меня голос, просто злобно шипит, - сначала выслеживаете меня по всей школе, потом роетесь в моих документах, - он нагибается, поднимает с пола журнал и расправляет смятые страницы. - Что все это значит?!
Его руки стискиваются в кулаки (ага, хваленое самообладание все же дает сбой!), на щеках играют скулы, а сощуренные зелено-коричневые глаза, похоже, пытаются просверлить во мне дырку. Или нет, целых две.
- Н-не ваше дело, - мой голос мгновенно сползает до сбивчивого шепота, щеки начинают предательски гореть, но, в конце концов я собираю в кулак всю свою решимость, поднимаю глаза и заявляю, - отдайте за-записку!
Физик, конечно, не впечатляется - наверно, из-за того, что вместо грозного голоса у меня получается какое-то невнятное заикание. Он упирает руки в бока, отчего серый костюм натягивается, прорисовывая его довольно спортивную фигуру с предательски завязывающимся животиком, и угрожающе делает шаг в мою сторону. Издаю тихий визг, и, схватив ведро, которое я в целях конспирации таскала с собой, бросаю его на пол.
- Вы ничего мне н-не... - гордая и пафосная фраза опять съезжает до какого-то невнятного бормотания, но физик, похоже, понимает, что я хочу сказать. Наверно, мужик читает мои мысли (да ну, это бред, если б читал, давно бы меня прибил). Во всяком случае, уголок его рта нервно дергается, и какой-то момент мне кажется, что мерзкий тип вот-вот разразится серией воплей. Но нет, даже на этот раз бывший сослуживец не изменяет своим принципам:
- Как только директор об этом узнает...
Я мгновенно подхватываю ведро со шваброй и, обходя этого типа по широкой дуге, бормочу:
- Ничего он не узнает. У вас нет доказательств, - и, громче, - отдайте записку !
-Вот эту? - его губы раздвигаются в циничной усмешке (первую половину фразы он, кажется, пропускает мимо ушей), физик разворачивает записку и опускает глаза.
Я тихо кашляю в кулак и бочком-бочком направляюсь к двери. Направляюсь и направляюсь, пока мерзкий мужик не очухался.
Хм. Не думала, что он так медленно читает. Да там же всего три слова!
…два из которых - предлоги! Похоже, длительное общение с учительницей по литературе конкретно вредит мозгам. Хотя, по логике, должно быть наоборот
- Что это значит? - физик наконец-то расправляется с бумажкой и поднимает глаза на меня, он выглядит растерянным. - Где вы это взяли?
Я делаю еще один шаг назад и - ура! - нащупываю копчиком дверь. Еще бы вспомнить, в какую сторону она открывается.
- Не ваше дело! Ничего не скажу! – нетрудно догадаться, что звучит эта фраза вовсе не так героично, как выглядит на бумаге. Да мне, в принципе, все равно. Я могу плакать, кричать, истерить, но мерзкий физик все равно ничего не узнает.
О, кстати, об «истерить». Замечаю, что в уголках глаз начинает предательски пощипывать, и, в последний (он же, кстати, и первый) раз пискнув «свинья!», открываю дверь и выскакиваю в коридор. Вот физик! Вот сволочь! Не зря, не зря этот гад мне не нравился! Конечно, пропажа записки не так страшна, у меня есть несколько (а, точнее, шесть) спрятанных в разных местах копий, но ведь сам факт!
В уголках глаз продолжает пощипывать, а вскоре я и вовсе замечаю, что по щекам текут слезы. Бросаю ведро со шваброй на пол, залезаю на подоконник и, всхлипывая, вытираю глаза. Интересно, что это со мной? Перед глазами стоит (точнее, лежит) мертвый пацан и живая, пока что здоровая Галька. И нож в груди сторожа. Не слева, а точно по центру. А слезы текут и текут. Соленые и противные, как остывшая лапша быстрого приготовления.
Спокойно! Перестань рыдать, чертова истеричка! Все будет хорошо, ты найдешь всех преступников, ты...
Чувствую, что аутотренинг не помогает, вытираю глаза рукавом и... и неожиданно улавливаю посторонний звук. Это скрип, скрип открывающейся двери - физик выходит в коридор. Замирает. Сквозь пелену слез я вижу, как он уставился на меня. Всхлипываю и абсолютно неэстетично вытираю нос рукавом. Некультурно, а мне плевать! Общество мерзкого Валентина Павловича я при всем желании не могу назвать приличным. Вновь утыкаюсь лицом в ладони, но успеваю заметить, как он, немного потоптавшись на месте, неуверенно шагает ко мне.
Еще чего не хватало!
Соскальзываю с подоконника и, подхватив ведро со шваброй, сбегаю вниз по лестнице. Зуб даю, этот тип очумело пялится мне вслед!
Захожу в туалет, умываюсь и пытаюсь привести мысли в порядок. Холодная вода помогает мне если не начать мыслить здраво, то хотя бы перестать шмыгать носом. Нет, ну вообще, что это была за истерика! Неужели стресс так аукнулся?! Ревела на весь коридор, да еще и на глазах у физика! Впервые жалею, что я не психолог. Впрочем, нечему тут жалеть. Как говорится, сапожник без сапог ходит, так что не думаю, что психологическое образование сильно бы мне помогло.
Ну, ладно, ладно, Марина, а теперь возьми себя в руки... вздохнув и улыбнувшись физиономии в зеркале (физиономия грустная и измученная, ничего, кроме жалости не вызывает), я выхожу из туалета, пропустив туда почему-то задержавшуюся после уроков химичку и направляюсь в коморку, где тоже надолго не остаюсь. Торопливо одеваюсь, машу рукой мрачно восседающей на вахте Катьке и выбегаю на холодную, мрачную улицу.
Надо же, прелесть: все мрачные. И ладно бы улица, ей по сезону такое положено. А подруге вот нет. Похоже, что ей конкретно не нравится ее новоиспеченная должность, иначе с чего бы ей провожать меня - уборщицу - ЗАВИСТЛИВЫМ взглядом? Ума не приложу, чему она может завидовать. Может, тому, что я недавно развелась с мужем? Так у нее его и не было никогда. Зато вот имеется сын – веселый десятилетний балбес Митька, которого женщина периодически пилит. Может, все дело в том, что у Катьки нет кошки? Так в чем проблема, пусть заведет.
Зябко кутаясь в куртку, я вспоминаю, что забыла в коморке кошелек, но, ощупав заменяющий сумку мешок, успокаиваюсь – вот он, родимый. Денежек, правда, практически нет (20 рублей на овсянку не в счет), но само наличие радует – не придется возвращаться в изрядно надоевшую обитель знаний, подозрительных личностей и (периодически) трупов.
Кстати, о них. Итак, подведем итоги: никто из учителей и школьного персонала, включая физика, записку не писал. Последнее несколько огорчает, потому, что:
А) он мне не нравится
Б) в последнее время этот тип действительно ведет себя достаточно странно.
Шастает не пойми где, что-то там обсуждает с директором, почему-то сдружился с литературкой. Было бы здорово, если бы именно он оказался маньяком - но нет, его почерк ни грамма не напоминает тот, что представлен в записке. Там буквы округлые, а у него - угловатые, хотя и нацарапаны довольно разборчиво (при всем желании не могу назвать это «написано»). Похоже, придется проверить учеников старших классов,, а с этим могут возникнуть затруднения, потому, что, во-первых, их много, а, во-вто...
- Есть закурить? - в мои мысли (признаться, довольно приятные) грубо врывается мужской голос. Низкий такой, прокуренный. Куда ему еще сигарет?! Теплое масло и гоголь-моголь, а еще - шарф! Даже два!
- Простите, нету.
Обладатель прокуренного голоса ответом не удовлетворяется - видимо, сильно ему, болезному, хочется испортить свое здоровье! - и перегораживает мне узенькую тропинку между двумя лужами (хорошо, что дождя не было несколько дней, а то мне бы снова пришлось идти со стороны Следственного комитета). И чего-то ведь кажется мне знакомым. Рост? Грязная темная куртка? Поблескивающие под темным капюшоном глаза или шарф, закрывающий лицо до самой переносицы? Да нет, похоже, раздражающий запах дешевого, частично отфильтрованного организмом колдыря алкоголя. Мерзкая вонь мгновенно напоминает о бывшем муже, я машинально делаю шаг назад и краем глаза замечаю еще одну темную фигуру.
- Как пройти в библиотеку? - осведомляется та.
Я удивленно оборачиваюсь, и тут первый колдырь шагает ко мне, вырывает из рук торбу – успеваю лишь крикнуть что-то вроде «ах, ты!» - и... бок пронзает резкая боль. Охнув, складываюсь пополам и, неловко упав на колени, боком падаю в лужу. С головы слетает шапка, волосы намокают, но мне все равно - дрожащими руками ощупываю кожу там, где печет словно огнем.... и обнаруживаю посторонний предмет. Нож!
В глазах темнеет, голова как-то сама собой опрокидывается на бок, я успеваю заметить спины двух убегающих мужиков и... и в нос затекает грязная, холодная вода! Я фыркаю, точнее, пытаюсь фыркнуть, и осторожно, одной рукой придерживая стилет (читала, инородные предметы нельзя вытаскивать, а то можно и кровью истечь), поднимаюсь на корточки. Ой... больно-то как... чтоб этим мужикам бежать так до первого мента!
Так... поднимаю голову и пытаюсь сориентироваться на местности. Пока суд да дело, успело стемнеть, и народу на улице не наблюдается. Позвать на помощь некого, до дома же, чую, я так и не доползу. Что делать? Что делать?
Ползти в школу.
Да там же ступеньки... и... никого нет...
В глазах вновь темнеет, и только тот факт, что ваша покорная слуга тыкается носом в холодную, мокрую лужу, не дает ей (т.е. мне) потерять сознание. Что было бы крайне нежелательно. Опять утвердившись на корточках и разогнав туман в сознании, пытаюсь сообразить, куда мне ползти. Может, туда, куда глаза глядят? А глядят они в лужу. Нет, там нам не место. О, вижу мрачное здание, в окнах до сих пор горит свет. Да это же Следственный комитет! Жизнь мгновенно обретает смысл, я более-менее утверждаюсь на ногах и, руководствуясь принципом «три точки в опоре, одна держит нож», ползу по направлению «зюйд-зюйд-вест». По пути меня едва не сбивает машина и, возмущенно загудев, вновь уносится в темноту. Какая скотина! Нет, ну водителя тоже можно понять - ползет по лужам бомжиха, и пусть ползет. А то, что это бедная, несчастная, пырнутая (да как же это дурацкое слово склоняется?!) ножом уборщица, ему и в голову не придет...
Вот так, погруженная в идиотские, абсолютно не подходящие к ситуации размышления, периодически чуть ли не подхихикивая от самой ее, ситуации, абсурдности (что тут же отзывается колюще-режущей болью в боку), я доползаю до Следственного комитета. Вот, теперь можно с чистой совестью потерять соз... тьфу, да что же такое! И здесь ступеньки!
Неожиданно где-то вверху хлопает дверь, раздаются шаги... но они неожиданно стихают, а до моего чуткого, тренированного носа доносится запах курева. Тихо хриплю:
- Помо... помогите... - и, собрав все силы, в грандиозном рывке встаю на ноги и зацепляюсь за перила.
Стою, шатаюсь, ноги ватные, бок разрывается от боли, но и это уже несомненный прогресс. Вот как бы теперь не упасть?
- Денег нет, сигареты не дам, - доносится откуда-то сверху.
А голос-то знакомый! С трудом извлекаю из памяти имя:
- Вадим... Вадим!
Шаги. Не то стажер, не то практикант спускается на пару ступенек.
- Позови Ху... Федора Ивановича.. быстрее ... у нас еще один труп...
Знаю, знаю, что говорю какую-то чушь, но, главное, это приносит свой результат. Вадим стремительно удаляется по лестнице, и через пару минут (хочется сказать, что для меня эти минуты превращаются в вечность - но нет, это звучит больно пафосно) перила, за которые я все так же отчаянно держусь одной рукой, начинают противно вибрировать. Потом в поле моего зрения появляется суровое и сосредоточенное лицо Федора Ивановича. Прямо скажем, ни суровость, ни сосредоточенность ни грамма ему не идет, а глазки вообще на льдинки похожи.
- Марина? - неуверенно произносит он. Видимо, тоже вспомнил мое имя с трудом. - Новый труп. Где?
Я улыбаюсь уголком рта, поднимаю ту руку, которой до сих пор придерживала нож (вторую отрывать не хочу, боюсь, упаду) и протягиваю ему. С конечности капает кровь, в тусклом свете фонаря она кажется черной - отличный кадр для ужастика! Бледно-голубые глаза мента расширяются, он шагает вперед и подхватывает меня. Тоже отличный кадр, но уже в детектив (ну, или в мыльную оперу). Лично мне больше нравятся детективы, да и потом, на героя-любовника Федор Иванович не похож. Судя по рассказам Катьки и Гальки, все они – писаные красавцы, а у этого даже рельефов никаких нет, только лысина. Я, впрочем, тоже не прекрасная дама… и, кстати, для пущей красоты жанра мне нужно свалиться в обморок.
Но нет, я не падаю. Из непонятных соображений продолжаю хвататься за поручень, пока встревоженный полицейский торопливо осматривает мою рану.
Окружающий меня пейзаж (а также мент на его фоне) кажутся все темнее и темнее. Еще бы - у меня же потеря крови. Упрямо трясу головой, вспоминаю, что должна была что-то сказать.
Ах да.
- Новый труп... это я...

Вот даже не знаю, чем это объяснить (наверно, неимоверной психической стойкостью), но сознание я не теряю ни тогда, цепляясь попеременно то за перила, то за мента, ни потом, когда Хучик таки вызывает «Скорую» и все полчаса ожидания заочно грозит им страшными карами. Негромко, себе под нос, но очень зловеще и убедительно. Мне удается точно расслышать лишь мат (достаточно много и очень разнообразно, куда там бывшему мужу с его комбинацией из трех слов) и, один раз, зловещее «Я им устрою выездную проверку!». Какое-то время всерьез обдумываю мысль попросить его ругаться погромче, дабы набраться опыта, но потом решаю не тратить силы. Подумайте сами: на дворе поздний вечер, темно, уже практически ночь. Тускло светит фонарь у входа в Следственный комитет, вокруг загадочно мерцают наполовину подсохшие осенние лужи, мерно капает слабенький дождик. На светлых, из непонятных соображений отделанных кафельной плиткой ступеньках (боюсь представить, как они страшно скользят зимой) распростерлось длинное (полтора метра с чем-то) худощавое, окровавленное тело. Рядом расположился упитанный, злой до чертиков (но от этого не менее безутешный) мент, где-то там, вне зоны видимости, бродит и периодически нервно кашляет стажер. В общем, все очень мило, красиво и патетично.. и именно в этот душевный момент недобитая уборщица приподнимается на локтях и хрипло так говорит:
- Федор Иванович… как вы сказали? «Ленивые кровососы в белых халатах…» что дальше?
Патетика ситуации мгновенно пойдет на убыль, и даже моя посильная помощь в виде зловещего шепота и натужного кашля едва ли ее спасет. Так что я оставляю попытки расслышать, что же конкретно бормочет Хучик, и позволяю ему ругаться в свое удовольствие.
Кроме угроз с матюками, Федор Иванович развлекается тем, что пытается допросить мою скромную, продырявленную ножом персону на предмет того, как выглядел напавший на меня злоумышленник (ничего интересного и полезного следствию - куртка, штаны, вязаная шапочка и шарфик до глаз). Потом - как меня вообще занесло в этот район? Элементарно – живу я неподалеку, а мимо их комитета так вообще прохожу по два раза на дню (если другой, более короткий путь не преграждает большая лужа). Следака такой ответ не устраивает, но взять с меня больше нечего; все Хучиковы предположения о том, что «кое-какая отдельно взятая уборщица» могла скрыть от следствия какой-нибудь «ма-аленький фактик», возмущенно называю «гнусными инсинуациями». А что? У меня вот дырка в боку, мне можно. Федор Иваныч, конечно, не верит – да я бы сама себе не поверила. Потом, те два «фактика» - о том, что Галина пыталась кого-то там шантажировать, после чего ее вызвали в нашу коморку и благополучно убили – все равно никому погоды не сделают.
Хучик заметно злится, прекращает расспросы и молча (не считая эпизодической ругани в адрес «Скорой») садится рядом со мной. Ну ладно, хоть за руку не берет, тоже мне...
Уже перед самым приездом врачей я все-таки вырываюсь из своего странного – какого-то полусонного – состояния и вспоминаю кое-что важное. Хватаю следака за... по-моему, это нога. Он нервно вздрагивает, зачем-то смотрит по сторонам, после чего наконец-то склоняется ко мне.
- Федор Ива... - «нович» как-то позорно проскальзывает. Я занята – лихарадочно инспектирую собственные карманы. А с раной в боку это тот еще квест!
- Что? - с надеждой произносит следак. Ой, глазки, глазки блестят! Похоже, что Хучик чует какое-то откровение. А фиг там!
Драматическим жестом достаю из кармана ключи.
- Дома кошка... голодная... скажите соседке...
Дальше я не договариваю, потому, что, во-первых, и мопсу понятно, чего я хочу, а, во-вторых, к зданию Следственного комитета наконец-то подъезжает «Скорая». Весьма кстати – потому, что с каждой минутой мне почему-то становится гаже и гаже. В принципе, этого и следовало ожидать, потеря крови это вам не хухры-мухры. А что такое «хухры-мухры»? Интересный вопрос. Когда-нибудь я его проясню, если, конечно же, не помру. Но, думаю, это вряд ли. Во всяком случае, несомненных признаков приближающейся кончины - мелькающих перед глазами картин прошлой жизни – я пока что не наблюдаю. Непосредственно в поле моего зрения имеется непривычно-мрачный следак (я как-то привыкла, что он выглядит добрым и сравнительно безобидным, так что теперь даже немного странно) и несколько убийственно-одинаковых врачей в белых халатах. Плюс какая-то мутная, застилающая все, кроме этих нескольких пятен, мгла.
Медики осматривают мою рану, укладывают на каталку и запихивают в машину. Нож из раны, кстати, опять-таки не вытаскивают, что превращает вроде простую (для здорового человека) процедуру в какой-то аналог извращенного мазохизма. В процессе транспортировки я наконец-то теряю сознание, успев машинально отметить, что мент все-таки взял ключи. Чую, ждать по приезду незапланированного обыска...
Следующие несколько дней я провожу в больнице. Сначала - в реанимации, где развлекаюсь тем, что, не имея возможности встать с кровати, часами разглядываю потолок. Скучно, нудно, на редкость однообразно, могли бы туда паучка посадить, все было бы веселее. Но нет, в палате лишь стены, кровать, дверь, окно (что там, мне все равно не видать) да медицинские приборы, которые жутко мигают/пикают/тикают и самим своим видом ужасно мешают радоваться жизнь. Про утку я вообще молчу, с одной стороны - развлечение, с другой - гадость и мерзость, но куда деваться.
По счастью, вскоре меня переводят в нормальную, человеческую палату с тремя говорливыми соседками (хм, по правде говоря, говорливые из них только две, третья что-то вроде меня, но фоновый шум от этих двух как от трех), железной кроватью, светлыми стенами и вовсе не резким, но страшно навязчивым запахом дезинфекции. «Неземной» аромат мгновенно заставляет почувствовать себя на приеме у стоматолога. О да, в тот самый неприятный момент, когда ты пришел, сел в кресло и открыл рот, а где-то там, сзади, коварно позвякивая инструментами, приближается врач…
Не сказать, что я часто хочу к стоматологам (что-что, а вот зубки у меня, как ни странно, хорошие, даже в тюрьме, помнится, удивлялись), но все равно жутко. Похоже, боязнь дантистов досталась мне с детства - и именно тогда я запомнила, что бесплатный сыр может быть только в мышеловке, а еще он жутко воняет, издает дребезжащие звуки, экономит на наркозе и ставит пломбы цементного цвета,
Ну ладно, не будем об этом, на этом свете есть более приятные вещи. Например, то, что мне наконец-то разрешают читать. Вот так вот лежу на кровати, лениво перелистываю страницы, периодически поправляю ужасно плотно намотанные бинты (из-за них, кстати, иногда возникают проблемы с дыханием) и даже… принимаю многочисленных посетителей.
Ну, первым, конечно же, заявляется Федор Иванович – веселый, кругленький, привычно улыбающийся. Ума не приложу, как эта улыбка ухитряется сочетаться с цепким взглядом бледно-голубых глаз, но ей (улыбке) это вполне удается. Похоже, что эта часть мента каким-то неведомым образом существует независимо от остальных.
Сам Хучик явно намеривается взять реванш за свой предыдущий «допрос». Впрочем, никаких ценных сведений он снова не получает, и я почему-то подозреваю, что даже составленный на его ноутбуке фоторобот преступника едва ли поможет найти неудавшихся убийц. Как жаль, что я не смогла разглядеть того типа и могу воспроизвести лишь глаза да узкую полоску кожи между надвинутой до бровей шапочкой и натянутым на нос шарфиком. Глаза как глаза, кожа как кожа, никаких шрамов, царапин и рытвин – ровным счетом ничего интересного, а мерзкий запах к досье не пришьешь. Да ладно бы с этими двумя колдырями, мне было больно, обидно и страшно, но зла я на них не держу. Правда-правда. Судя по виду, судьба их и так наказала. Авансом. Похоже, что мужикам не хватало на выпивку, и они решили обогатиться за счет первой попавшейся путницы. Кхм-кхм, интересно, сильно ли им помогли мои двадцать рублей?
Но Хучик, конечно же, так не считает. Мент твердо уверен в том, что я-таки ухитрилась пронюхать, подслушать или подсмотреть что-то не то, и этим изрядно подпортила планы неведомого преступника. Понаблюдав за неумелыми действиями «неукротимой» уборщицы, зловещий убийца предпочел не рисковать и нанял двоих мужиков, которые долго караулили возле школы, а после коварно напали…
Не спорю, звучит красиво, и в детективах подобная ситуация происходит каждые двадцать страниц, но в жизни, конечно же, этого не бывает. Неведомому убийце нет смысла тратить на меня свои силы, ведь в реальности я никак не смогу ему повредить. Ну, разве что он побоялся погибнуть… со смеху.
Увидев мою скептическую гримасу, Федор Иванович сдавленно кашляет и торопливо прикрывается бумажкой с показаниями (но глазки-то блестят!) после чего, успокоившись, кратко докладывает о состоянии кошки (поела, попила, попела) и прощается. Напоследок, разыграв целый спектакль о «бедном, несчастном, практически умирающем существе», я вымаливаю обещание периодически сообщать мне если не о ходе расследования, то, хотя бы, о новых трупах. Ну что ж, будем ждать…
На следующий день ко мне заявляется целая делегация в лице Катьки, директора и, почему-то, физика. Ее представители приходят поодиночке, налетают друг на друга в дверях и смущенно раскланиваются.
Первым изволит заглянуть немного нервный (а, впрочем, в последнее время это его привычное состояние) директор, пространно распинается вроде как служебном долге, при этом говорит больше получаса и в таких мутных выражениях, что я до сих пор не уверена, что именно он хотел сообщить. Одно поняла – что больничный будет меньше моей зарплаты чуть ли не в два раза. Капец, дяденька, куда меньше? С другой стороны, я в это время не работаю. С третьей - уж лучше работать...
Перед уходом Борис Семенович оставляет на тумбочке грамм семьсот мандаринов (на килограмм это связка не тянет). М-м-м, ням-ням! Дожидаюсь, когда он уйдет, чтобы захавать вкусненькое... и тут наступает облом. Не успевает директор покинуть палату, как в дверях нарисовывается физик!
А этот фрукт что здесь забыл? Неужели ко мне? Да ну, вряд ли, в палате, как-никак, еще есть три женщины, может, он к кому-то из них? К полненькой хохотушке Даше (вот уж действительно хохотушка, ее заливистый смех слышен даже по ночам - пару раз я ловила Дашку с фонариком, а читает она, чтоб вы знали, большой и толстый журнал с анекдотами), моложавой Ольге Геннадьевне (лет ей примерно как мне, но выглядит гора-аздо моложе – наверно, из-за того, что даже в больнице мажется кремами по пять раз на дню) или совсем уж молоденькой Людке.
Но нет. Физик мнется в дверях, пропуская Бориса Семеновича, натянуто улыбается в ответ на его приветствие (тоже не слишком дружелюбное – вот странно, раньше они не конфликтовали), и направляется к окну, при этом решительно забирая вправо. Т.е. ко мне. Давлю в зародыше позорное желание спрятаться под кровать и натягиваю дежурную вежливую улыбку. Кстати, во время разговоров с остальными коллегами я ей, обычно, не пользуюсь. Эта гримаса только для физика. Эксклюзив.
- Здравствуйте, - вид у него какой-то больной и невыспавшийся, под глазами уютно расположились вместительные мешки (и, судя по виду, они здесь надолго), а шелушащиеся, облезшие губы он сжал очень странно, будто бы держит что-то во рту. Наверно, это мои извинения. - Как вы себя чувствуете?
- Спасибо, прекрасно, - вежливо отвечаю я. Нельзя сказать, что так сильно грешу против истины - для человека, в которого ткнули ножом, мне действительно поразительно хорошо. Вот и ругай после этого отечественную медицину! Впрочем, наверное, это зависит от лечащего врача. К совсем молодому парню со «Скорой» у меня, например, до сих пор есть претензии...
Физик открывает рот, потом, так ничего не сказав, решительно захлопывает его с таким зловещим зубовным лязгом, что две из трех моих соседок многозначительно переглядываются (что делает последняя, я не вижу, потому, что ракурс неудобный). Физик не обращает на дам никакого внимания, внимательно разглядывает меня, останавливает взгляд на тумбочке, некоторое время задумчиво созерцает пакет с мандаринами. Слегка морщит лоб. Шевелит бровями. Чуть-чуть приоткрывает рот и снова его закрывает.
Сначала я с интересом наблюдаю за этой пантомимой, периодически подхихикивая в особо драматических местах, потом спектакль как-то надоедает:
- Берите, если хотите.
Кто знает, может, и он их полгода не видел?
Физик удивленно поднимает глаза:
- А...ах да.. – берет с тумбочки мандарин и принимается его ковырять. Ногтями. Ладно бы просто чистил, а тут и действия какие-то импульсивные, и взгляд у него уж больно отрешенный. Не похоже это на привычного нам Валентина Павловича. Не похоже!
Все же наблюдение за этим загадочным субъектом не доставляет мне ни малейшего удовольствия. С этим надо что-то делать.
- Кхм... вы что-то хотели?
Физик заметно вздрагивает... и тут же почему-то немного ссутуливается:
- Нет, ничего... выздоравливайте. До свидания.
Какие, к черту, свидания могут быть с этим типом?!
- Угу,- не реагировать вроде не вежливо, «до свидания» я ему точно никогда не скажу, да и «прощайте», боюсь, прозвучит с надеждой.
Впрочем, физик вполне удовлетворяется нейтральным «угу», отворачивается и уходит. Полурастерзанный мандарин он, кстати, уносит с собой.
Я сказала «уходит»? Не тут-то было! Стоит посетителю пройти примерно половину пути, как дверь как-то нерешительно приоткрывается, после чего в палате появляется Катька. А я уж настроилась почитать, мандаринов поесть… растянуть бы все эти визиты дня на три – на четыре, утомляет общаться с таким большим количеством сочувствующих сразу.
Физик вполне дружелюбно (ну, насколько вообще возможно для этого типа) здоровается с Катериной, после чего та проходит ко мне, а гадкий Валентин Павлович (уж мне-то прекрасно видно!) провожает ее подозрительным взглядом, после чего наконец-то хлопает дверью. О, чудо, какой же прекрасный звук! Вот интересно, зачем этот тип приходил? Утащил мандарин, один вред от него...
- Привет! - улыбается Катька. Ну вот, в кое-то веки она выглядит довольной, пришла ко мне как на свидание, даже накрасилась. Под белым больничным халатом явно просматривается ее шаль, из-за чего подруга выглядит толще. Ей-богу, ей это только идет, а то обычно скелет скелетом, хоть анатомию изучай.
Осмотрев палату цепким взглядом, Катерина с размаху плюхается ко мне на кровать и начинает пересказывать последние сплетни. Интересно, она до сих пор восседает на «контрольно-пропускном пункте»? Ей-богу, сидячая работа очень странно на нее действует.
- Школа гудит, - в числе прочего щебечет Катька. - Кое-кто говорит, что «это учебное заведение стало чересчур криминальным». Сперва этот несчастный ребенок,- подруга передергивает плечами, зуб даю, она совершенно не помнит, как же его зовут. - Потом Галька и Павлыч, и вот теперь на тебя напали,- ее глаза странно сверкают, - ты видела, кто?
Ну вот опять! Сколько можно допрашивать? Сначала Хучик (хотя ему-то это положено), потом директор, сопалатницы, Катька! И все они делают вид, будто им интересно.
-Уф-ф-ф... - демонстративно откидываюсь на подушку и прикрываю глаза. - Надоели. Не знаю, два колдыря. А ка-ак от них воняло, это капец! Составили фоторобот, но, думаю, толку нет, на улице было темно, и я, в основном, их чуяла, а не видела.
Катька косится на меня исподлобья – не верит - но послушно переводит тему:
- Когда ты не пришла на работу, директор сначала ворчал, а потом успокоился. Ну, я, конечно же, сразу почувствовала неладное… - Катька поднимает глаза к потолку. Угу-угу. Знаем мы ее экстрасенсорные способности. – И не зря. После обеда в школу приперлись менты, вот тут-то мы и узнали, почем пирожки по четыре копейки, - еще одно Катькино выражение, которое я понимаю не до конца. - Один из них, такой толстый, все время расспрашивал, не замечали ли мы за тобой чего-нибудь странного.
Ого! Интересно. Поправляю подушку, незаметно оглядываюсь по сторонам - мои сопалатницы не сказать чтобы не прислушиваются, но особого интереса не проявляют. Дашка читает, а Людка с Надеждой Геннадьевной устроились на одной кровати и играют в нарды.
- И что вы сказали?
Нет, я вполне представляю, что могли рассказать про меня директор, дрожайший физик, и Катька – чистую, пусть и немного подкорректированную их собственным мнением правду - но все-таки хочется знать, как мое поведение выглядит со стороны.
- Давай-давай, говори, интересно, что вы там про меня наболтали.
Катька забавно морщит нос и неуверенно произносит:
- Не знаю, что там сказал Борис Семенович, но я... ну, сама понимаешь, полиция, не хухры-мухры...
Катерина выглядит виноватой, смущенно теребит белый халат, да еще и эти «хухры-мухры» непонятные. Похоже, что дело нечисто.
- Давай уже, говори.
- Ты всю неделю вела себя очень странно, бродила по школе, листала журналы, носилась с какой-то бумажкой, а каждую перемену бежала на последний этаж, - скороговоркой произносит подруга, после чего с надеждой переводит взгляд на меня. Ну точно кошечка у тарелки с едой, только моя Маркизка обычно не просит, она нагло требует. Хотя, вообще-то, все кошки не отличаются деликатностью, так что подруга, скорее, собачка.
Закрываю глаза и радостно улыбаюсь:
- Ну, ладно... могла бы сказать, что я всю неделю хожу с окровавленными руками, а в школе опять пропадают ученики.
- Пф, ладно тебе, - ухмыляется Катька. – А я вот тебе почитать принесла.
Подруга извлекает из сумочки толстую черную книгу с брутальным мужиком на форзаце. У мужчины короткая стрижка, большой пистолет и кривая ухмылка, в больших голубых глазах ясно читается что-то непонятное (ну, в смысле ЧТО-ТО там есть, а что же это конкретно – не ясно), черно-белый смокинг подчеркивает его невероя-а-атно развитую мускулатуру, вокруг раскиданы карты. Так-так, кто же автор? Ян Флеминг. Ого! По правде сказать, я не слишком люблю Джеймса Бонда, но приятно, приятно...
- Спасибо, Кать! Здорово! Почитаю. А что там у вас еще?
- Кхм,- Катька ерзает на кровати, черты ее худенького лица как-то заостряются, в глазах появляется и тут же угасает мистический блекс. Похоже, что новость не из приятных – подруга питает к ним странную слабость. - Кхм. Кхм. Вчера вот Гальку похоронили. Народу пришло... ужасно. А книга, кстати, ее. Ну, была… два года назад подарила на день рожденья, но я же такое не люблю, сама знаешь.
Отлично, теперь у меня в палате есть книга покойной. Насколько я знаю, держать при себе вещи трупов – плохая примета. Отдать назад, что ли?
Да нет, теперь книга Катькина… она у нас, в принципе, к чтению равнодушна, может пролистать любовный роман, если совсем делать нечего, ну а произведения других жанров и в руки не берет. Уверена, что она ее даже не открывала… как, впрочем, и Галька. Она тоже не относится…не относилась к любителям Джеймса Бонда, так что Флеминга, думаю, ей тоже кто-нибудь подарил. Какой-нибудь знакомый нелюбитель детективов. Уверена, рано или поздно книга вернется к нему в коллекцию, если цепочка не прервется на Катьке или на ком-то еще. Говорят, что подарки не передаривают, но и я в этом плане грешна. Подаренная Галиной книжонка про садоводство, к примеру, перекочевала к соседке уже через месяц. А что тут такого? Мне эта книга без надобности, а у нее дача...
Все время, пока я разглядываю Джеймса Бонда и размышляю про превратности судьбы, Катька в фоновом режиме щебечет про похороны. Кто пришел, кто ушел, во что был одет труп и т.д. Нет, все-таки Гальку в нехитром деле разноса сплетен ей точно не заменить. У Катерины каким-то образом дурные новости получаются вроде на позитиве, а вот хорошие - мрачнее некуда, как будто ее огорчает, что нечему позлорадствовать. А мне вот веселые как-то больше нравятся.
Катька базарит, а я киваю и машинально - нет, не читаю - открываю где-то на середине и начинаю пролистывать книгу в поисках интересный мест. Уф... не люблю я Флеминга, хоть убей. Вот Джеймс Бонд опять демонстрирует крутость свою неимоверную, а тут он клеит какую-то девушку (в каждом романе новую), драка, драка, карточный стол (угадайте, кто выиграл?)... о, пытки!
Злорадно ухмыляясь, принимаюсь читать. Катька продолжает вещать, проще говоря, несет какую-то чушь, так что в моем сознании допрос Джеймса Бонда таинственным образом трансформируется в издевательства над директором. Тьфу! Был бы физик, оно бы и ладно, но Бориса Семеновича мне жалко, да и Катька, похоже, перестала получать удовольствие от передачи сплетен. Натужно как-то бормочет, без «огонька». Оно и понятно – плохие новости кончились, остались хорошие да нейтральные, а Катька не может с них кайф ловить. Она у нас вообще-то не из болтливых, хотя и в последнее время ведет себя нетипично. Ну это и можно понять – пришла к больной подруге, нельзя же сидеть у нее и молчать. А то, что мне это тоже не слишком приятно, вообще отдельный вопрос.
- Да ладно уж, хватит, - говорю я, - считай, что ты уже выполнила свой долг.
- Долг? Какой долг? - Катька недовольно морщится, - а, ну да... Ты знаешь, Марин, я и вправду пойду. Пересекусь кое с кем.
Ох, кажется мне, пресловутый «кое-кто» - ее очередной воздыхатель. В Катькиной жизни периодически появляются какие-то странные мужики, из-за чего она красится вдвое гуще, начинает отпрашиваться с работы и даже - в особо тяжелых случаях – просит меня посидеть с ее сыном (хотя чего с ним сидеть, ему десять лет, а не шесть).
- Ну, ладно. Пока. Заходи.
Катерина торопливо прощается и уходит, а я остаюсь лежать на кровати наедине с Джеймсом Бондом, тремя соседками, мандаринами... ой, что-то много народу в этом «наедине». Ну ладно, мне спешить некуда, пожалуй, еще полечусь.

Лежу на кровати, читаю Флемминга. Уже говорила, что я от него не в восторге, но обходиться без чтения – и того хуже. Многочисленные посетители натащили в палату еды, а о духовном мире несчастного больного создания как-то забыли. И ладно директор, возможно, что он не считает уборщицу высокоразвитым существом, но остальные-то что! Хорошо, хоть Дианка услышала мои мольбы и раздобыла сборник рассказов Франца Кафки. Понятия не имею, откуда у фанатеющей по сериалам соседки обнаружилось сие собрание психоделизма – наверно, в кое-то веке решила приобщиться к классической литературе. Подумав, что чем мы хуже, тоже начала читать Кафку - и вот результат: в голову в кое-то веке стали забредать философские мысли. Целых четыре: «зачем нужна жизнь», «что было раньше - курица или яйцо», «что делать, если случайно превратишься в большо-ого жука-навозника» (а, ну это несложно - держаться подальше от любящих родственников), и, наконец, «как спастись, если тебя вдруг начнут преследовать стучащие шарики». В моей черепной коробке вселенским думам не очень уютно, так что Кафку пришлось отложить.
Сделав небольшой перерыв на пару криминальным газет и свеженькую Устинову, я снова взялась за пресловутую «бондиану». Сижу вот, читаю. Соседки по палате негромко переговариваются на кроватях, периодически подбрасывая вопросы: «А что ты такая мрачная?». На что логично отвечаю: жду, когда Джеймса Бонда начнут пытать. Я точно знаю, когда и где, потому что перечитываю этот момент всякий раз, когда начинает особенно раздражать его неимоверная крутизна, но все же хочется прояснить - почему?
И вот, в какой-то момент, меня охватывает странное желание заглянуть на форзац. Откуда оно взялось, не понятно - похоже, что после прочтения Кафки у меня появились экстрасенсорные способности. Ну, ладно, послушаем внутренний голос хотя бы раз в жизни. Открываю первую страницу (раньше я как-то не особо ее разглядывала), читаю посвящение: «Дорогая Катя! Поздравляю тебя с днем рождения! Оставайся всегда такой же красивой, умной...» и т.д. и т.п. Ага! Теперь все понятно, почему книга осталась Катьки, а не перекочевала к кому-нибудь из знакомых. Дарственная надпись - это не приговор, но презентовать книгу с замазанными (а то и выдранными) страницами как-то... не комильфо. Особенно если ее подписал покойник!
Внимательно изучаю надпись, поворачиваю книженцию и так, и этак... и вдруг понимаю, что этот почерк я уже где-то видела! Вот они, крупные круглые буквы, такой хорошо знакомый наклон, пузатая «в» и тучная «о», а «д» так вообще кривая какая-то, не буква, а загогулька. Конечно, в дарственной надписи нет слова «подсобка»; сама обнаруженная в каморке записка давно сгинула в лапах физика, а ее копии надежно припрятаны в книжном шкафу (учитывая количество детективной литературы, скопившейся там за несколько десятилетий, гипотетическим злоумышленникам придется здорово повозиться), но я так часто разглядывала эту бумажку, что без проблем идентифицирую почерк. Так-так… выходит, что автор записки - Галина? Ну вот ведь… твою дивизию!
Откидываюсь на подушку и стискиваю руками виски. Со стороны это, думаю, выглядит так, будто Марина схватилась руками за голову... а, в принципе, так и есть! Ощущаю кратковременное желание разбежаться и треснуться лбом об стенку. Это же надо быть такой дурой! Записку писала Галина, она же, наверно, и договаривалась о встрече с тем типом, которого шантажировала. Вот только убийца пришел на «свидание» подготовленным - наверно, достал какой-нибудь медленный яд и... записку, он, наверное, обронил, или Галька сама ее забрала (ага, денег нет, так хоть писульку отдай - один расход от тебя). А я ведь таскалась по школе с этой бумажкой! И не особо скрывалась, неведомый злоумышленник мог легко ее заприметить... постойте, а, может быть, это физик? Прекрасно помню, как он изменился в лице, прочитав сей нехитрый текст. Подозрительно, да? Хотя, он, конечно, едва ли сумел за какие-то сорок минут выяснить мой маршрут и нанять двух больных на голову уголовников (в свете новых событий какая-то слишком «книжная» версия Хучика начала казаться довольно логичной). Максимум что-то одно... Да, физик, конечно, гад редкостный, но не настолько!
А кто тогда? Какому маньяку могли насолить две уборщицы, перманентно нетрезвый дворник... и школьник! Я совершенно забыла про этого школьника! Потратила время на бесполезную беготню с запиской, хотя могла бы подумать о парне, которого вышвырнули из окна практически мне на голову. Ну, или, хотя бы еще одним подозрительным трупом, благо выбор у нас, к несчастью, велик - целых три. Глядишь, бы, нарыла чего! Так нет, вместо этого…
- Мари-и-ин….
Хм, хм, меня окликает одна из моих сопалатниц. Зачем, интересно? Ей что-то понадобилось?
- Чего тебе, Даш?
Лениво отрываю голову от подушки и рассеянно изучаю соседку. Ее кровать находится рядом с окном, сейчас она освещается солнцем, и Дашка буквально купается в золотистом свете. Такая прекрасная, чистая и возвышенная.. и эта пижама ей очень идет… да и улыбка у девушки просто ангельская.
- Да так, ничего. Сидишь на кровати, качаешься, вцепилась в башку, сейчас все волосы выдернешь, - сопалатница укоризненно качает головой (волосы сияют на солнце словно осенняя паутинка, у меня тут же возникает желание покраситься), - и уши оторвешь.
Негромко фыркаю под нос и снова укладываюсь на постель.
- Я только что поняла, какой же была идиоткой! Да ведь за эту неделю…
- Какая была, такая осталась, - бурчат с соседней кровати, – за двумя зайцами погонишься... а дальше сама знаешь.
Дашка снова утыкается в дамский журнальчик. Порой она прекращает читать свой талмуд с анекдотами и покупает в киоске неподалеку какой-нибудь «Космополитен» - говорит, что от долгого смеха у нее пресс болит.
Я тихо вздыхаю:
- Логично. Но зайца не два, а четыре, и три из них сдохли, а я вот… лежу.
Соседка бурчит про меня какую-то гадость – не нравится, видно, красивая аллегория с дохлыми зайцами. А мне вот нравится. Узнать бы еще, кто за ними гоняется, потому, что как ни взгляни – я вроде тоже одна из жертв.
- Дащ, кш! Не мешай! Не видишь, мы ду-умаем... - засовываю Флемминга под подушку (а с Кафкой вот не решусь, мало ли что потом примерещится), ныряю под одеяло и сворачиваюсь клубочком. А теперь спа-ать...
На то, чтобы убедить многочисленных медиков и всего одного, но ужасно упрямого Хучика в том, что мне уже можно покинуть больницу, уходит чуть больше недели (ну да, знаю, «чуть» - понятие растяжимое). Попрощавшись с последней соседкой (остальные две выписались дней на пять раньше), бодро шлепаю по лужам (ну что за месяц такой, дожди и дожди!) и, прокручивая в голове коварные планы дальнейших действий, добираюсь до дома. В пустой квартире (о, счастье-то какое, никаких признаков бывшего мужа) встречает любимая кошка - мешает снять обувь, вьется у ног и всем своим видом намекает на то, что несчастному, не известно сколько не кормленному существу не помешает подкрепиться чем-нибудь вкусненьким. Желательно, рыбкой. Не поддаюсь на провокацию - кошка выглядит чистенькой и упитанной, а в миске обнаруживаются остатки сухого корма. Соседка определенно заботилась о моей животинке, хотя о лотке она позабыла; и о цветах, кстати, тоже. Инспектирую подоконники и обнаруживаю, что две и без того полуживые розы наконец-то отдали концы. Печально, конечно… но я как-то и раньше не сомневалась, что они тут не приживутся. В моей квартире вообще могут жить только кактусы – хотя бы Маркиза их не грызет.
Вволю набродившись по родным хоромам, укладываюсь в постель и нашариваю под кроватью недочитанный с добольничных времен детективчик. Кошка запрыгивает ко мне и, урча, сворачивается клубочком под одеялом. Уютно.
Вскоре мохнатой зверюге надоедает лежать просто так, и она принимается играть с моим боком – коварно подцепляет когтями торчащие медицинские нитки (врачи говорят, что их трогать нельзя, они как-то сами собой переварятся и отвалятся). У-у, гадость! Сгоняю Маркизку на пол. Похоже, что в прошлой жизни зверушка была хирургом.
Угу. Полевым.




Продолжение - в комментариях ;)

@темы: Детектив

URL
Комментарии
2013-08-08 в 16:14 

Шамани
Согласна, звучит подозрительно, но в нападении двух идиотов с ножом тоже есть свои плюсы. Во-первых, я до сих пор на больничном и могу не работать неделю, а, во-вторых, имею возможность посвятить это время расследованию! Хотя бы узнаю, кто убил Гальку - подруга определенно перешла в мир иной не по своей воле. Как сообщает авторитетный источник, она употребила огромное количество какого-то дешевого лекарства не то от сердца, не то от мозга, что «привело к летальному исходу».
Авторитетный источник это наш Хучик. Ума не приложу, для чего он раскрыл тайну следствия - наверно, тут есть какой-то коварный план. В отместку я рассказала менту про записку и назвала место, где спрятан бесценный оригинал. У Хучика были та-акие глаза! Два блюдца, честное слово. Сама удивляюсь, как он до сих пор меня не прибил, особенно после того, как я красочно пересказала подслушанный в учительской разговор. По счастью, больных уборщиц менты не… а, может, и бьют. Но этот, конкретный... хм, да откуда мне знать? Во всяком случае, Федор Иванович не стал бросаться на вашу покорную слугу с кулаками и просто тихонько вздохнул: « ну где ж вы были после убийства?»
Меня, естественно, начала мучать совесть - но только слегка. Что характерно, эта кусачая бяка вылезает только тогда, когда собеседник негромко вздыхает; при громогласных воплях в мой адрес она сидит очень смирно. Наверно, боится.
Так вот, сейчас я направляюсь к Галькиному дому. Подруга живет… жила неподалеку от школы, но совсем в другой стороне, так что идти нужно прилично. Мне доводилось бывать у нее дома, как, впрочем, и ей у меня, хотя обычно мы встречались на нейтральной территории. У меня тогда был муж-алкоголик, а у Галины... тоже парочка факторов.
Добредаю до ее дома, попутно размышляя о такой ерунде, которую даже пересказывать стыдно - ну чушь и бред! - захожу в подъезд (натуральный клон нашего, но окурки разбросаны другой марки) и поднимаюсь на четвертый этаж. О, тут, кстати, чище – как говорится, редкий бомж долетит до середины Днепра…
Звоню в дверь и некоторое время прислушиваюсь к тяжелым шагам. Бух! Бух! Бух! Они становятся все громче и громче, все ближе и ближе (благо, акустика тут хорошая), и вот, наконец, дверь распахивается и на пороге появляется Она. Основная причина, из-за которой я не люблю ходить к Гальке - ее незабвенная мамаша. В высоту она больше, чем я, в ширину, думаю, тоже... больше, чем я в высоту. Волосы вечно сожжены перекисью водорода, губы намазюканы фиолетовой помадой, голубые глаза подведены (чем бы вы думали?) голубым. При этом Галина мама традиционно одевается в грязно-серое, темно-бурое и коричневое, периодически разбавляя ансамбль фиолетовым и малиновым. В данном случае «грязно» - это метафора, потому, что Василиса Петровна (имя-то какое!) ужасная чистюля. Подозреваю, что убираться Галина начала даже раньше, чем читать и писать. А потом подросла и стала уборщицей…
- Какого «цензура» приперлась? - дружелюбно интересуется Галькина мама. Да-да, именно это у нас называется «дружелюбно». В ее исполнении это еще не худший вариант. Раньше дражайшая Василиса считала, что на ее Галечку плохо влияет присутствие подруги-уголовницы - якобы я толкаю ее в пучину порока (да ну, у меня бы точно не вышло ее куда-нибудь затолкать – хотя бы из-за несоответствия масс). Не думаю, что пожилая мамаша до сих пор так считает. Сейчас она, чего доброго, уверилась в том, что Галина погибла из-за меня. А я едва ли смогу ее разубедить. Разубеждение агрессивно настроенных родственниц бегемота - как-то не мой конек.
- Давай, говори, зачем притащилась, - заметно, что ей не слишком-то нравится мое общество. И это взаимно.
Смущенно переминаюсь с ноги на ногу - не знаю, что и сказать. «Простите, мне нужно пошарить в личных вещах вашей дочери?». Ну, или так: «Галину убили, теперь я должна сделать обыск». Эх, было бы хорошо, но я надеюсь обойтись без жертв – то есть не стать одной из них. Вытягиваю шею и украдкой разглядываю Василису. Ничего такого тяжелого при ней вроде нет, значит, прибить меня не прибьет. Максимум руками разорвет…
Опускаю глаза и бормочу:
- Нам нужно поговорить, - хотя бы в квартиру попасть, а там сориентируюсь по ситуации.
Василиса припечатывает меня мрачным взглядом припухших глазок (ощущаю укол жалости - видимо, женщина долго плакала) и, посторонившись, бухтит:
- Чего на похороны не пришла?
- В больнице лежала.
Прохожу в маленькую, чистую - почти стерильную - прихожую, обхожу огромную тумбу, набитую обувью, и, маневрируя между детскими санками (и зачем они ей, маленьких детей у них нет) и грозно тарахтящим холодильником, пробираюсь в зал. Хоромы у Василисы трехкомнатные, но комнаты очень маленькие, куда меньше моей. Они очень светлые и даже уютные, зато коридор до такой степени забит всяческим барахлом, что я удивляюсь, как Галькина мама ухитряется там пролезать. И вот ведь что странно – весь это хлам громоздится там аккуратными стопками (неужто она их по линейке выравнивает?), все чисто, красиво и смотрится очень пристойно. А у меня и вещей не так много, но все равно – перманентный бардак.
- Можешь не разуваться, все равно полы мыть, - бухтит женщина, аккуратно переступая на удивление маленькими ножками – размер тридцать семь/тридцать восемь, не больше. Как странно. Раньше, насколько мне помнится, ее ножищи казались довольно внушительными. Может, это оптический обман, например, из-за тех бледно-зеленых шлепок? На самой Василисе, кстати, красуется новый болотно-зеленый халат. Она в нем похожа не то на какой-то маленький холмик, не то на о-очень большую лягушку. Хм, может, по ночам Галькина мама сбрасывает кожу и превращается в красавицу? А что, интересная мысль, к тому же, имя вполне подходит. Вот было бы здорово, если бы вместо противной тетки здесь оказалась фотомодель! Пусть даже и престарелая.
- Давай быстрей, - торопит Василиса. Не терпится, видимо, выставить. Приоткрываю рот, чтобы начать фантазировать… и с ужасом понимаю, что в голове не осталось ни одной дельной мысли! Так, плещется бред какой-то, в него и нормальный-то человек не поверит, тем более агрессивно настроенная (и от этого более подозрительная) пожилая женщина. Хм, может, просто рассказать ей правду? Она же мать, женщина… надеюсь, поймет.
- Василиса Петровна, тут такое дело...
Устав стоять, присаживаюсь на старое кресло - за что удостаиваюсь возмущенного взгляда - и начинаю максимально подробно излагать добытую информацию.
Ну как, подробно – кое-где я, конечно, шифруюсь. Едва ли убитая горем Василиса поверит в то, что ее обожаемая дочурка пыталась промышлять шантажом… да и другие острые темы тоже стараюсь обходить. Не помогает ни грамма - не успеваю дойти до второго трупа (а именно, дворника), как Галькина мама ни с того ни с сего повышает голос и начинает ругаться. ««Цензура» алкашка», «тварь долбаная», «уродка безмозглая» и прочее, прочее, далеко не приличное... ну, блин, а меня-то за что? Неужто я ухитрилась ляпнуть что-то не то? Но что?!
- Что, «цензура», не могла сразу «Скорую» вызвать, поперлась куда-то, подруга еще называется! «Цензура» «цензурская» эгоистка!..
Ага, вот оно что! Похоже, что Василиса уверена – причина смерти ее кровинушки кроется в моей нерасторопности.
- Но я ведь… но я…
Чувствую, что краснею (о, это несложно определить - к щекам приливает кровь и кожа будто горит), но все же не оставляю попыток объяснить пожилой женщине, что тем гадским утром Галина уже была мертва, причем как минимум восемь часов (мне это Хучик потом сказал). Так что нам даже не стоило суетиться – подруге уже нельзя было помочь.
Ага, толку ноль. С каждой минутой, с каждым воплем Василиса Петровна заводится все сильнее, на вашу покорную слугу выливается поток нецензурной брани, под конец я записываю идею хоть как-нибудь оправдаться в разряд утопичных и просто сижу, жду, пока пронесет...
И тут звонит телефон.
Мне его Хучик вручил в больнице. Сказал, что если на меня вдруг опять нападут, он хочет узнать об этом из первых уст. Когда я спросила, откуда он взял аппарат, следак ухмыльнулся: «вещдок». Да ну, врет, наверно, или прикалывается, знаю я, как они трясутся над такими вещами. Наверно, свой старый отдал – а, может, и отобрал у кого. В память телефона забито несколько странных незнакомых номеров («Даня Г.», «Вова Р.», «Лена М.» и «ОНА»), лично я занесла туда Катьку, соседку, директора, ну и, конечно, самого следака. Тот зафиксирован как «аМ». «М» это мент или мопс, «а» я добавила для того, чтобы удобнее было искать. Федор Иванович, кстати, велел брать телефон в любое время дня и ночи, и абсолютно не важно, чем я при этом занимаюсь (нехилая у них там программа защиты свидетелей, да?). Кстати, сейчас потрепанный аппарат издает мерный писк (странно, что я вообще его услышала), а на экране горит пресловутый «аМ». Так… взять, не взять? С одной стороны расположилась красная, гневно орущая, потрясающая кулаками Василиса Петровна. С другой… вдруг у Хучика что-то срочное?

URL
2013-08-08 в 16:14 

Шамани
Решившись, выуживаю телефон из пакета, нажимаю зеленую кнопку и прижимаю к уху, машинально отметив, что Галькина мама на какой-то момент прекращает поносить меня и мою родню (видимо, в шоке от такой наглости).
- Алло!
- Марина? Это Федор Иванович, - ой, а голос-то у него не особенно добрый.
- Да как мы смеешь, маленькая дрянь... - это уже Галькина мама впадает в истерику. Не нравится, видимо, что я уделяю ей мало внимания, в последнюю минуту так вообще воспринимаю ее матюки как фоновый шум. Хорошо, хоть руками не трогает – думаю, брезгует. И это не потому, что я такая грязная, просто мамаша, похоже, повернута на чистоте. Судя по Галькиным рассказам, с нее вполне станется устроить потом тотальную дезинфекцию.
- Марина! Вы дома?..
- Не совсем! Василиса Петровна, успокойтесь! – напрасно я это сказала. Галькина мама заводится еще больше, с отвращением тыкает в меня пальцем (ну вот, опять эту кофту придется стирать, теперь у нее карма плохая) и…
Все смешалось в доме Облонских.
- Правильно, выметайся отсюда, «цензура»!!
- Ай, не трогайте меня, я...
- Марина, вы где?!
- «Цензура»!..
- ...уже ухожу... Федор Ивано...
- Не трогай вешалку, ты!
-...вич, я сей...
- Да что там у вас за вопли?!
- ….час, уже ухожу.
А дальше меня выталкивают на лестничную площадку, Василиса смачно плюет следом (не очень прицельно, - наверно, просто продемонстрировать свое отношение, как будто и так не понятно), и я, отдышавшись, получаю возможность поговорить со стражем правопорядка:
- Федор Иванович, простите... уф... была занята.
- Хорошо, - с какой-то странной интонацией произносит следак и спокойно (вот что значит ментовская выдержка!) добавляет, - где вы находитесь?
Цепляюсь за перила и начинаю спускаться вниз. Надеюсь, в обратную сторону это будет не так противно, а то подниматься на четвертый этаж, когда тебя только что выписали из больницы - то еще удовольствие.
- В гостях... вроде того. Правда, сейчас меня уже выгнали.
Угу, вытолкали взашей, и чуть не пинками сопроводили. Причем совершенно незаслуженно! Вообще-то я сделала все, что должна была сделать, и даже чуть больше! А Галькина мама могла хотя бы дослушать историю до конца. Конечно, кидаться на всех подряд куда проще, чем искать настоящего преступника!
- В последние двадцать минут? Сорок? Час?
- Ну... сорок не знаю, но двадцать минут вроде да. Я, конечно, была без часов...
- Кто-нибудь может это подтвердить?
- Может. Только, боюсь, не будет. Вы же слышали ее вопли на заднем фоне.
Следак молчит около минуты (похоже, что в это время он занимается какими-то другими делами), после чего негромко произносит:
- Где именно? Вы мне нужны.
До вашей покорной слуги не сразу доходит, что Хучик действительно обращается ко мне (мало ли с кем он еще разговаривает), и ему приходится повторить.
- Где вы? Оставайтесь на месте, сейчас за вами приедут.
Называю адрес Галькиной матери, выхожу из подъезда, усаживаюсь на какую-то большую, наполовину вкопанную в землю конструкцию, видимо, заменяющую местным бабулькам скамеечку. Слышу, как Хучик называет кому-то адрес и думаю, что если никогда не видеть его вживую, по голосу можно вообразить какого-нибудь накачанного брутала. И тут такой облом, хе-хе-хе. А вот интересно, зачем ему я? Ой, что-то плохие предчувствия...
Когда во двор наконец заезжают менты, я успеваю вволю налюбоваться окрестностями, пересчитать всех попавшихся кошек (три штуки) и выслушать длинную лекцию про деградацию современной молодежи. Ну, просвещают, конечно, не кошки, а две очень бойкие бабки, присевшие на той же «скамейке», а роль молодежи таинственным образом отходит ко мне. И только я начинаю улавливать суть претензий, как к нам подъезжает болотно-зеленая «Нива» средней степени потрепанности с двумя незнакомыми следаками внутри.
Усаживаюсь в машину, везут куда-то за город, куда конкретно - не говорят (точнее, отделываются ничего не значащими фразами вроде «Федор Иваныч расскажет»). Вскоре мне и вовсе становится не до расспросов, потому, что нормальная, асфальтированная дорога заканчивается: появляются жуткого вида колеи и ямы, и наша «Нива» скачет по ним, как сайгак. В итоге мы приезжаем на какую-то старую дачу, где весело суетится толпа мужиков с Хучиком во главе.
Федор Иванович тоже не разбежался отвечать на вопросы. Вместо этого он приветственно щурит сияющие голубые глаза и подводит к зловещего вида автомобилю. Ой-ей... машина высокая, темная и квадратная, и вообще, до ужаса напоминает труповозку. И охрана рядом с ней колоритная - словно из фильма ужасов. Руки - во!, ноги -во!, а уж физиономии... Коварный следак заманивает меня в труповозку, подзывает стажера, тот запихивает следом двух каких-то мужиков (похожи на понятых), отчего в машине становится страшно тесно.
- Марина Васильевна, взгляните сюда, - Хучик плавно расстегивает молнию на каком-то зловещем черном мешке. - Это лицо вам знакомо?
Мне почему-то становится холодно, ручки сами собой начинают трястись, а ноги становятся ватными. Пошатываясь, подбираюсь поближе к мешку и... Твою дивизию!
Первая мысль – отпрыгнуть подальше и заорать. Отличная идея! С тихим вскриком отшатываюсь в сторону, налетаю на понятого, с испугу не разобравшись, отскакиваю назад, и, не сумев ни за что зацепиться (не ментов же хватать, в самом деле!), шлепаюсь на пол. Не в мешок, но рядом. А дальше - лишиться сознания! Вот с этим возникают проблемы. Похоже, в последнее время я видела столько трупов, одним больше, одним меньше - нервной системе уже все равно.
А третья мысль, как всегда, самая идиотская: с чего вдруг «это» - «лицо»? У него же и черепа нет, в пакете лежит безголовый скелет!
Хватаюсь за подвернувшегося под руку стажера, поднимаюсь на ноги и дважды чихаю, чтобы скрыть возмущение.
- Марина, вы в норме? - осведомляется Хучик. - Налить валерьянки?
- Да нет, спасибо, я как-то привыкла...
Преодолевая страх, приближаюсь к скелету (ха, в этой тесной машине и приближаться особо некуда, так, сделала один шаг и почти в мешке) и неуверенно говорю:
- Да вроде бы не знаком…
Вот если б на нем сохранились ошметки мяса, я, может, и что-то б сообразила, а тут даже стоматолог не разберется - зубов-то нет. Казалось бы, причем тут противные работники бормашины, но я хорошо помню, что в крутых зарубежных детективах такие вот скелетированные трупы частенько опознают именно по зубным картам ...а еще они (в смысле, стоматологи) обожают имитировать самоубийство: засунут в рот пациенту какой-нибудь пистолет, нажмут на курок - и мозги по стене! Ох, и намучался Пуаро же это расследовать...
Ну ладно, вернемся к скелету. Сейчас, как ни странно, он кажется мне знакомым. Казалось бы, кости и кости, но все-таки…
Прищуриваю глаза и вглядываюсь повнимательнее. Знаешь, мужик, я тебя где-то видела.
- Гамлет? Точно, Гамлет. Вылитый он. Хотя скелеты, они же все вылитые...
- Почему Гамлет? - спокойно уточняет Федор Иванович. Чую, что старый лис знал наперед, кому принадлежит этот скелет. Вот только откуда?
- Почему, например, не Йорик? - козыряет интеллектом стажер.
- Ну, Йорик это был череп, а тут у нас целый комплект. Хотя черепа как раз нет, он проходил как вещдок. Лежит сейчас где-то на складе, если не выкинули за ненадобностью.
- В соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом вещественные доказа... - влезает было Вадим, но Хучик его обрывает:
-Достаточно. Все на выход, а вы, Марина, пройдемте со мной.
Всей толпой вылезаем из труповозки, мирно шныряющие по округе менты не обращают на нас никакого внимания. Мы с следаком усаживаемся в давешнюю потрепанную – а теперь и забрызганную грязью - «Ниву». Федор Иванович лукаво щурит бледно-голубые глаза и спрашивает о здоровье.
- Простите, какое конкретно: физическое или психическое?
Хучик смахивает с сиденья пару шалушек от семечек:
- Оба.
- Физическое нормально, но после того, как вы показали мне тот скелет, за кражу которого я отсидела нечеловеческое количество лет, психическое здоровье... Уф! Да где вы его нашли?!
Хучик в задумчивости комкает в руке пакетик из-под семечек с тремя дырками с разных сторон:
- А где он вообще должен быть? Куда подевался? Обрисуйте мне ситуацию.
Негромко фыркаю - как будто он не читал ее в моем личном деле! Ну, должна же у следаков быть какая-то база, в которой они узнают, что этот мужчина – опасный рецидивист, а тот пока еще не сидел?

URL
2013-08-08 в 16:15 

Шамани
Громко хлопает передняя дверь, на сиденье плюхается стажер. Поворачивается ко мне и задорно сверкает глазами, по кожаной куртке стекают капли воды. Похоже, ему тоже интересно. Ну что ж…
- Эта история началась в те далекие времена, когда я была простым научным работником, а не уборщицей с криминальным прошлым. В лаборатории испокон веку стоял этот скелет, и что он там делал, история умалчивает. Лаборатория-то физическая... И вот однажды он пропал. И ладно бы с ним, не особо нужен, но тут как раз проходила проверка, а у Гамлета даже инвентаризационный номер был. Начальство забеспокоилось, возбудили уголовное дело, а череп нашли в моих личных вещах, - это я сейчас так спокойно рассказываю, в те времена психовала будь здоров. - Ну а дальше статья, суд, тюрьма и другие радости жизни. А остальной скелет, кстати, так и не нашли. Трясли с меня и трясли, но я-то откуда знаю...
Раздраженно передергиваю плечами. Я вроде бы только что говорила, что отношусь к той истории совершенно спокойно? Кажется, прихвастнула. Уф, ручки-то дрожат и язык заплетается, два слова нормально связать не смогла.
- А что? И где вы его нашли? И мы, вообще, сейчас где?
Хучик коварно так ухмыляется, вертит в руках сигарету, хорошо, что не зажигает. Терпеть не могу запах курева. Зато к виду самих сигарет - никаких претензий.
- Мы находимся на даче Валентина Данилова. Скелет был обнаружен в его колодце.
- Федор Иванович вообще любит шариться по колодцам, особенно по заброшенным, - потихоньку просвещает меня Вадим. Учитывая, что сидит он далеко не вплотную, шепот выходит не слишком конспиративным.
А я... пропускаю его слова между ушей (в смысле, в одно влетело, в другое вылетело), пытаясь сообразить, кто же такой этот Данилов. Понимание приходит неожиданно - да это же физик! Значит, эта зараза стащила скелет, отделила башку и подбросила мне. Вот ведь гадюка! Руки сами собой сжимаются в кулаки. У меня всего два вопроса: какого фига ему это понадобилось и, блин, КАК он ухитрился протащить скелет через проходную?! Дергаю ручку, со второй попытки открываю дверь, и, провожаемая сочувственным взглядом стажера и стабильно-беспристрастным - Хучика, вылезаю под дождь. Не такой он, кстати, и сильный - так, упадет по две капли в минуту, не более того.
Стою под дождем, сама плохо понимаю, зачем. Вроде как собираюсь с силами залезть обратно в машину и продолжить разговор, а на деле перебираю известные ругательства, выбирая наиболее полно отражающее его гнусную сущность. Угадайте, чью?!
О, раньше - отдадим должное тупости!- мне и в голову не приходило, что вся эта история была затеяна для того, чтобы способствовать кое-чьему карьерному росту. Сначала я думала, что меня это не касается, потом - что все как-нибудь разберется само собой, а оно вот... не разобралось. Интересно, пошел бы физик на это предательство, если бы знал, что рано или поздно мы с ним окажемся в одной школе? С одной лишь разницей… а нет, с двумя или тремя. Он – учитель, я – уборщица, у меня есть судимость, а у него – постоянные муки совести (по крайней мере, должны быть). Стал ли он устраивать все эти манипуляции, если бы знал, что через пару лет наш НИИ развалится, и он вылетит оттуда вместе со своей новой должностью? Хотя кто его знает, может, и стал бы - исключительно из природной вредности, которой у него нехилый запас.
Стоять под мелким, но от того не менее противным дождем удовольствие еще то, так что я снова залезаю в машину, и, воспользовавшись тем, что Хучик опять общается с кем-то по телефону, принимаюсь разглядывать дачу. Мрачное зрелище! Больше всего этот домик похож на обычную деревянную хибарку. Когда-то он был покрашен не то зеленой, не то коричневой краской (а, может, обеими сразу), но теперь она облупилась, и цвет так просто не разобрать. На окнах что-то вроде занавесок, одно разбито. Вокруг домика несколько аккуратных деревьев, в некотором отдалении растет что-то вроде старого бурьяна. Такой обычно вырастает на старых, заброшенных грядках. Сначала там царствую сорняки - осот в человеческий рост, березка, достигающая корнями если не до ядра земли, то до мантии точно, и прочие приятные вещи, название которых я не помню, потому, что перестала заниматься сельским хозяйством лет двадцать назад. Через несколько лет они куда-то исчезают, но нормальной травы все еще не растет, вылезает такая непонятная хрень. Не думаю, что наш физик когда-то увлекался садоводством - скорее всего, на рабских плантациях горбатилась мать или жена. Даже, наверное, первое – не думаю, что его сволочную персону способно долго терпеть какое-то существо (а матери-то деваться некуда!).
Хучик прекращает трепаться по телефону, поворачивается ко мне (я вновь угнездилась на заднем сиденье, а мент со стажером сидят на передних).
- Федор Иванович, а где вы обнаружили Гамлета?
Следак, который почти открыл рот, чтобы тоже что-то спросить, лукаво щурится:
- Я же сказал - в колодце.
Немного смущаюсь - вообще-то я хотела узнать, с чего это вдруг его вообще занесло в тот колодец. Ну ладно, спрошу при случае… у стажера. Похоже, он в курсе, откуда у шефа взялось такое странное хобби.
А Хучик тем временем продолжает. Так ладно и складно, как будто читает по протоколу:
- Мы удивились не столько самому факту обнаружения неопознанного обезглавленного тела, сколько тому, что на нем был выгравирован инвентаризационный номер... Марина, вы можете как-то прокомментировать тот факт, что скелет, за похищение которого вы отбывали наказание, обнаружился на даче Валентина Данилова?
Комментирую:
- Сука.
И это самое мягкое из того, что я хотела сказать!
В глазах мента на мгновение сверкает сталь:
- Как грубо. Вам не идет.
И это говорит мент, который, общаясь по телефону, два раза употребил та-акие нецензурные выражения, что мне даже сложно все это вообразить! Ну, в смысле, чего… где… куда…
- Так вот, о чем это я?
- Ммм… думаю, вы хотели сказать, зачем полезли в этот колодец, - неуверенно предлагаю я.
- Не помню, чтобы Федор Иванович что-то такое хотел, - влезает стажер.
- Осматривали место преступления, - туманно сообщает Хучик и, видимо, вспомнив, что так и не сообщил, какого именно, добавляет, - в гражданина Данилова стреляли. Прямо здесь, на его даче, через окно. Пуля задела легкое, он находится в реанимации. Боюсь, что ближайшее время допросить не удастся, да и потом... у медиков нет уверенности, что он выживет.
Хучик делает драматическую паузу, давая осмыслить все сказанное (да ладно, на самом деле он просто утыкается в телефон и начинает набирать кому-то там смс-ку), стажер вылез из машины и идет под дождем к каким-то другим ментам, а я... отрешенно разглядываю стекло, по которому плавно скользят серебристые капли дождя. Подумать только, коварный физик отправил меня за решетку.... и вот теперь он тяжело ранен. Как странно. Если минуту назад я чуть ли не проклинала его, продумывая планы мести, то теперь злость куда-то ушла. А вот интересно - кому еще мог помешать этот тип? Залез куда-нибудь не туда, подставил кого-то не того?
Одна особо крупная капелька медленно стекает по стеклу, увлекая за собой соседние. Сквозь мутную пелену дождя я вижу окно с выбитым стеклом. А пули ведь стекла не выбивают, от них остаются красивые круглые дырки. Тут же рогатка нужна… А, может, окно доломали раньше... или позднее? Это нужно как-нибудь выяснить.
На физика, кстати, я вроде не злюсь. Ну, почти…. Нет, сволочь он редкостная, но градус негодования явно не тот, который должен быть при мысли о человеке, по чьей милости я получила судимость и сделала карьеру на ниве уборки. Уверена, что все это из-за того, что его подстрелили. Непросто действительно ненавидеть человека, который лежит в больнице и, может быть, скоро помрет. Никогда не была особо религиозной, но сейчас, кажется, поняла одну христианскую заповедь. Если тебя ударили по правой щеке, подставь левую. Не бей супротивника в ответ, не умножай количество зла - Бог сам его накажет.
Вот тут бы и закончить повествование - а что, патетично и в меру пафосно - но какой там! Федор Иванович поворачивается ко мне - в руках у него что-то вроде блокнота (ума не приложу, откуда он его вытащил, все время же, вроде, сидел на виду) - и негромко, но о-очень коварно интересуется:
- Чем вы сегодня занимались? Расскажите подробно.
- Ну-у… сначала я дрыхла, почти до обеда, - у Хучика дергается глаз, завидует, видимо. – Встала часов в одиннадцать, посидела с соседкой, у нее кошка рожала, а я помогала, - подумав, уточняю, - соседке. Морально. Сходила в магазин, купила овсянки, потому, что лапшу быстрого приготовления мне теперь есть нельзя, буду кашкой перебиваться. Потом пошла к Галькиной маме, поговорит. Часам к трем дошла, и сидела там, пока за мной не приехали.
- Похоже, что Галина мама вас недолюбливает.
- Ну да…
Опускаю глаза и принимаюсь рассматривать резиновые коврики. «Не любит» - это еще мягко сказано.
- Ну и зачем вы к ней ходили?
- Да так…
- Так вот, Марина, - приторно-ласково улыбается Хучик, - пообещайте мне, что не будете лезть в это дело: ходить, расследовать и вынюхивать. Вы же не Ниро Вульф!
Согласна, на Ниро Вульфа я не тяну, ни в плане мозгов, ни вообще. Да и до Гудвина мне далеко. До патера Брауна, Дональда Лема и пани Хмелевской – тем более.
- Да ладно вам, Федор Иванович! Зачем мне куда-нибудь лезть?
Хучик слегка морщит лоб и окидывает меня подозрительным взглядом. Не верит, вестимо. Рассеянно улыбаюсь в ответ – по Хучику не заметно, а нашего впечатлительного директора от этой улыбки почему-то перекашивает. Но речь не об этом.
Вот Даша Васильева тоже клянется полковнику Дегтяреву, что перестанет совать свой нос почти в каждое дело. Бывает, что даже по несколько раз.
И сильно ли это ему помогло?

URL
2013-08-08 в 16:15 

Шамани
11.

- В него стреляли в упор, - произносит Федор Иванович, поправляя воротник голубой форменной рубашки. Рубашка очень красивая, куда ярче его бледных глаз – я тоже такую хочу! - Хладнокровно прострелили легкое, забрали телефон и оставили умирать. Данилов лежал во дворе своей дачи и медленно истекал кровью, не имея возможности добраться до помощи.
- Как вы зловеще это сказали, - восхищаюсь я, все так же расположившись на заднем сиденье ментовской «Нивы» и согревая руки о фляжку с горячим чаем. Фактически это маленький термос приблизительно на пол-литра, он хорошо держит тепло, так что рукам от него, скорее, прохладно. Ну что ж, по крайней мере, я грею внутренности - наливаю из термоса в крышечку и пью. Чай вкусный, горячий, но сахара следаки пожалели – в другой раз приду со своим.
- Зловеще! - фыркает мент. – Это могло звучать еще хуже, если бы тело не обнаружили дети с соседней дачи.
- Какие дети? Конец ноября.
- Какие уж есть, - сумрачно поясняет следак. – Сосед отмечал день рожденья и позвал друзей вместе с семьями.
Ага, поняла. Пока взрослые квасили, неугомонные детишки облазили все окрестности и обнаружили недобитого физика. А, может, он сам их обнаружил – услышал их вопли и принялся звать на помощь. Могу представить, как он обрадовался – в это время года дачников очень мало – с моей точки зрения, надо быть полным придурком, чтобы поехать на отдых в конце ноября – так что наш бедный гаденыш вполне мог отбросить копытца и проваляться во дворе до весны. Ну, или до тех пор, пока его не найдут немногочисленные доброжелатели, обеспокоенные отсутствием на рабочем месте. Так что гадкому физику невероятно, несказанно повезло. С одной стороны, хорошо, что этот уродец не сдох - теперь я смогу заглянуть ему в глаза и спросить: «нахрена?!» (а потом и выцарапать их нафиг), а с другой…
Поворачиваюсь к следаку и пытаюсь сформулировать то, что меня беспокоит:
- Федор Иванович, странно все это, - допиваю чай, закрываю фляжку и прикрываю глаза. Аккуратно ощупываю веки, слегка нажимаю на глазные яблоки - твердые – потом, спохватившись, хватаюсь за фляжку. Насколько я помню, крышечку нужно не закрывать, а завинчивать. Уф, черт! Хорошо, чай не разлился.
Возвращаю плотно закрытую фляжку на место и ловлю в зеркале заднего вида насмешливый взгляд стажера. Вот ведь зараза! Принимаю вид оскорбленной невинности. Судя по тому, как изменилась физиономия Вадима, получается так себе. Надеюсь, Хучик не видит.
- Так вот, о чем это я? Странно как-то выходит: физика пытались убить, но он не умер, а чудесным образом спасся. Коварным злым замыслам наступил глобальный облом. А, может, наоборот? Физика ранили потому, что знали, что его спасут?
Хучик быстро поворачивается ко мне:
- Именно, - роняет он с мрачной решимостью, что тут же вызывает желание заткнуться. Решаю сменить тему.
- Откуда вы знаете, что телефон отобрали?
- Вадим обнаружил его в деревянной уборной.
Ну, это еще ни о чем не говорит. Допустим, физик его уронил, а доставать не полез потому, что не захотел. Решил, что пора купить новый, а, может, не стал марать руки. Печально, мне не известно, насколько брезглив этот тип, но, помнится, было время, когда он пытался заставить меня убираться после каждого урока (правда, из этого все равно ничего не вышло).
Видимо, разглядев на моем лице всю гамму сомнений, Федор Иванович добавляет:
- На телефоне обнаружены следы крови. Ее принадлежность сейчас устанавливается, и мы склоняемся к тому, что злоумышленник забрал аппарат после выстрела.
- Как жаль, что скотина лежит без сознания.
Хучик многозначительно хмыкает и, не удостоив сию реплику комментариями, вылезает из машины. А мне ведь действительно жаль. Во-первых, интересно узнать, кто ж его все-таки подстрелил (боюсь, что менты подумают на меня), а, во-вторых, хочу задать ему пару вопросов про Гамлета.
Какое-то время я сижу смирно, сложив ручки на коленях, и созерцаю следака, который стоит под чудовищно мерзким дождем и чего-то там обсуждает со своими помощниками. На меня он эпизодически кидает пламенные взгляды - не то потому, что желает проверить, не затеваю ли я какой-нибудь гадости – не то в силу своей природной подозрительности. Чего это он? Не знаю. Не собираюсь я никуда лезть! Ну правда, не собираюсь. Дойду до этой дачи и просто взгляну, что к чему.
А, может, не стоит его провоцировать?
Вскоре я понимаю, что просто обязана посетить место обнаружения физикова телефона. Причем со своими, исключительно коварными целями... Заметив, что доблестные стражи правопорядка зачем-то собрались вокруг труповозки, осторожно вылезаю из машины и отправляюсь на поиски места уединения. Обнаружив искомое, долгое время критически его созерцаю. Старые, подгнившие доски, немного наклонная крыша из зеленого профнастила (интересно, почему он не покрыл таким дачу?) и небольшое окошечко в форме стилизованного петуха. Эстет, блин! Еще бы писающего мальчика вырезал. Рядом с рулоном туалетной бумаги я обнаруживаю стопку аккуратно нарезанных бумажек, исписанных знакомыми формулами, примитивными и, зачастую, неправильными расчетами, кривыми графиками... Разглядываю их повнимательнее. Похоже на разрезанные по листочку тетради с контрольными работами. Судя по датам, прошлогодние. Обычно учителя раздают их обратно, а физик не стал – похоже, запасливый, как хомяк.
Вот как бы исхитриться произвести обыск у него на даче, да так, чтоб менты не заметили? Может, наткнусь на какую-нибудь улику, подсказку, пойму, где копать дальше, раз уж Галькина мама ничего не сказала. Зараза...
Да ладно, чего уж там, будем говорить откровенно - хотя бы сама с собой - отделаться от ментов и спокойно осмотреть злосчастную дачу у меня не получится. Да и едва ли на ней осталось что-нибудь интересное – все, что было, уже у ментов. Печально, но мы не будем впадать в депрессию, а попробуем порассуждать логически. Конечно, мой муж говорил, что у меня не тот склад ума (он называл его «баба-дура»), но сотни прочитанных детективов не могли не оставить свой след.
Начнем с конца. Кому могла понадобиться смерть гнусного физика? Кроме меня, разумеется... может, гаденыш тоже кого-то предал? Кого-нибудь не такого безобидного? Бандита, маньяка… убийцу?
Потом, собирались ли физика убивать? Возможно, его изначально хотели лишь ранить и вывести из игры...а, может, ввести в нее? Тяжелая рана - отличное алиби. Могу припомнить с десяток криминальных романов, в которых такая вот мнимая жертва успешно водит за нос всех остальных, включая и главного героя. А если героев несколько, водить их становится еще интересней, потому, что вместо того, чтобы объединиться и вычислить гада, они начинают плести интриги друг против друга. Бесценный во всех отношениях детектив Кристи «Десять негритят» как раз об этом и написан. Особенно интересно читать его в первый раз – листаешь страницы и понимаешь, что все-то на острове положительные, мочить-то народ вроде некому, а люди все равно дохнут, как мухи.
О, кстати, в Америке не рискуют именовать шедевр его подлинным названием и выпускают под убогим «И никого не стало». Ну не дебилы? Если так жалко негров, могли бы назвать «десять русских», а не безбожно раскрывать содержание книги.
Десять россиян пошли купаться в море.
Десять россиян резвились на просторе…
Ну и так далее. Хуже может быть только «*** - убийца» (а кто, не скажу – не буду портить удовольствие от прочтения).
Так вот, о чем это я? Странные совпадения, которые, может, и вовсе не совпадения. И это не только недоубийство физика, но и еще одно... почти такое же. Напали на женщину, милую, тихую, безобидную и без денег, проткнули ножом и ушли, позволив добраться до помощи и дать показания. Ну я-то понятно, себя не заподозрю, а Хучик? Он просто обязан проверить все версии.
Допустим, на момент покушения на физика у меня есть алиби (а, может, и нет - узнать бы еще, когда на него напали), но Гальку мог убить кто угодно - подсыпал ей в чай какое-нибудь сильнодействующее лекарство и жди, пока не начнет загибаться. Сейчас я даже и не уверена, что это сделала жертва ее шантажа, хотя всякое может быть.
По поводу дворника тоже не ясно. Хотелось бы выяснить точное время смерти – а Хучик, наверно, не скажет... а, может, и скажет, но точно что-нибудь заподозрит.
И только убийство несчастного школьника мне не пришить. Бедняжку убили первым, но в плане расследования его смерти ни я, ни менты не продвинулись ни на шаг. Хотя… да постойте! Похоже, что раньше всего умер дворник - на следующий день после смерти мальчишки он уже почему-то вонял. Разлагался. Вот только кому мог вообще помешать этот тип и связана ли его смерть со остальными кровавыми происшествиями? Это надо как-нибудь выяснить.
Немного поломав голову, я возвращаюсь в машину и спокойно сижу там еще минут сорок, пока менты не решают вернуться назад. По настоянию Хучика меня довозят до дома, тем более, что это близко. В отместку приглашаю ментов на чай с печеньками, доблестные стражи правопорядка дружно отказываются, и правильно. Уже потом вспоминаю, что эти печеньки лежат в том шкафу еще со времен моего развода, поэтому закалились, окаменели и превратились в настоящий антиквариат вроде топора времен неолита. Примерно такой же убойности.
Пытаюсь вспомнить, когда я в последний раз видела этого алкоголика, и понимаю, что довольно давно. М-да. А мне все казалось, что развод – это не навсегда, что пройдет пару дней, и эта тварь снова начнет отравлять мою жизнь… приятно, что ошибалась. Уверена – когда в жизни наступает светлая полоса, время течет быстрее.

URL
     

GennadieVna

главная